О «трилогии веры» и о том, почему больно смотреть Бергмана

О «трилогии веры» и о том, почему больно смотреть Бергмана

02.10.2017 Выкл. Автор f64admin

Три фильма: «Сквозь темное стекло» (1961), «Причастие» (1962) и «Молчание» (1963). Один творец: Ингмар Бергман. Одна «трилогия веры». Хотя сам Бергман наличие какой-либо связи между фильмами всячески отрицал. С одной стороны связь между ними очевидна, с другой же поиск Бога в творчестве Бергмана занял добрые шесть десятков творческих лет и столько же примерно фильмов. Но то, что в начале пятого десятка жизни вопрос веры встал для режиссера ребром — очевидно.

«Сквозь темное стекло» рассказывает историю Карин, стремительно сходящей с ума, и трех ее мужчин: отца, брата и мужа. Вокруг отчужденная, холодная природа и ни одного другого человека. Отец — писатель, потерявший жену и с тех пор почти не живущий, а только прячущийся за словами. Муж — врач, интеллигент, но все, что ему остается — смотреть на разложение своей жены. Брат — страдающий подросток, обладающий, кажется, большим талантом, чем отец, но так отчаянно нуждающийся в его, отцовском, внимании. Здесь никто никого не любит, никто никого не ждет. И только Карин ждет, ждет явление Бога. В этом фильме много Бергмана, но не меньше и Чехова, много притчи, а где-то в далеке даже маячит силуэт Триера с его «Антихристом». В конце фильма Бог все-таки явится. Для Карин — в образе страшного Бога, беспощадного Бога, Бога-паука. Но мрак классической трансгрессии из прочного ( = порочного) мира в мир безумия будет осветлен Бергманом вторым богоявлением. Бог явится опустевшему отцу, он явится ему в виде неясного чувства любви, любви к своим близким. В подобном смятении оставит зрителя режиссер, но оставит ненадолго.

Через год (короткий по кинопрокатным меркам срок) он вернется с «Причастием». В глаза сразу бросится то, что отец и муж (Гуннар Бьёрнстранд и Макс фон Сюдов) перекочевали сюда из предыдущего фильма. Перекочевал сюда же и Бог-паук. В каком-то смысле мы начинаем с той же точки, где остановился «Сквозь темное стекло». Только вот пастору Томасу придется через большие муки придти к тому, что Бог — есть любовь. Придти самостоятельно, прорываясь через собственный эгоизм, через нежелание верить во что-либо, через всю ту рутину, в которую превратилась для него вера. «Причастие» еще более компактное и цельное высказывание режиссера. С куда, кстати, более оптимистичным концом. Концом, пробивающим мрак неверия, сгущенный Бергманом за предшествующий час фильма. Впрочем, этот конец лишь обретение веры одним, конкретно взятым человеком, и окончательное решение «божественного вопроса» Бергман оставляет для следующего фильма.

 

И как бы сам режиссер не отпирался, все-таки третьего и заключительного фильма. Ощущение одной вселенной этих трех фильмов крайне велико. Тут снова имеется эстафетная палочка: кашель, который одолевал пастора, теперь принадлежит Эстер. Эстер едет домой вместе со своей сестрой Анной и ее сыном Йоханом. По пути им приходится сойти с поезда в неизвестной стране, потому что болезнь Эстер обострилась. Они селятся в отеле, в городе, где их никто не понимает. Маленький Йохан отправляется изучать большое и неизведанное пространство отеля, периодически совершая маленькие детские подлости, в то время, как Анна бросает свою сестру в одиночестве в поисках сперва просто приключений, а затем и сексуальных приключений. В общем-то она и не испытывает теплых чувств к сестре, ведь до болезни та, судя по всему, властвовала над ней.

«Молчание» уже в полной мере притча. История, которая может быть рассказана вообще без слов (их здесь как и подобает названию — мало), наполнена деталями и смыслами в каждом темном уголке экрана. Раскрываются эти смыслы именно с позиции того, что «Молчание» — заключительный фильм «трилогии веры». Трилогии, выпаленной Бергманом в запале, с яростным исступлением, с грузно повисающими в воздухе вопросами. После «Молчания» Бергман тяжело и довольно надолго для себя замолчит (3 года). «Молчание» — самый мастерски выполненный фильм трилогии, самый жестоко выполненный фильм трилогии. Он — жесток, потому что в нем уже никто ничего не ищет. И это действительно страшно, потому что это единственное, что спасало героев двух предудыщих фильмов. Он жесток, потому что Бергман расширяет границы дозволенного на экране, рисуя секс без грамма стеснения, похоть без грамма преукрашивания (1963 год). Он жесток, потому что в оглушительном молчании не слышно ни Бога, ни человека. Единственный, кто пытается помочь Эстер — метродотель, но он нем, ведь они друг друга не понимают.

Страсть Бергмана — страсть человека, кричащего с экрана. Он обращается ко всем нам и смотрит прямо в упор с экрана (письмо-монолог в «Причастии»). Его герои — женщины, только они способны донести страсть такой силы. От его фильмов не спрятаться, от его вопросов не уйти. Почему мы забылись, почему перестали любить? Автор, измученный вопросами, не знает ответов на них. Быть может, ответы где-то в молчании, в пустоте, в пустяке, быть может, в маленьком клочке бумажки, переданным с любовью и остатками последних сил. Наш мир — страшен. Во все времена, в любых городах и пространствах. Люди блуждают вслепую, без любви. И именно боль и любовь — вот главный рецепт от Ингмара Бергмана.

Источник